Писатель Дмитрий Захаров: «Мы оказались в пространстве, которое раньше представлялось антиутопией»

07.11.2019 в 11:19, просмотров: 8645

Бывший красноярский журналист Дмитрий Захаров давно живет и работает в Москве. В октябре «Редакция Елены Шубиной» выпустила его роман «Средняя Эдда», презентация которого состоялась на ярмарке книжной культуры. В основе сюжета лежит история о неизвестном художнике, чьи граффити с изображением российских чиновников начинают сбываться и разрушать систему.

На прошедшем КРЯККе мы поговорили с Дмитрием о том, как его роман стал неожиданным пророчеством, о том, как важно говорить про «здесь и сейчас» и о том, что общего у Покраса Лампаса и русского рока из 1980-х.

Писатель Дмитрий Захаров: «Мы оказались в пространстве, которое раньше представлялось антиутопией»
Дмитрий Захаров. Скриншот: YouTube-канал издательства "АСТ"

– Вы знаете, о чем пишете? Работали на структуры власти?

–У меня за спиной порядка 15 избирательных кампаний. Я работал корреспондентом «Коммерсанта», затем ушел в мэрию Железногорска, затем вернулся в «Коммерсант» — но уже московский. А потом уже окончательно переквалифицировался в пиарщика, сотрудничал и с государственными, и с бизнес-структурами. Так что – да, полагаю, я знаю сферу, о которой пишу.

– А почему в какой-то момент все-таки вернулись обратно в журналистику? Было настолько неприятно работать с властями?

– Я долго пробыл в роли журналиста: много писал о злоупотреблениях, о казнокрадстве и тому подобных вещах. В том числе и о том, что происходило в моем родном Железногорске. И как-то раз на выборах мэра этого закрытого города победил «человек из ниоткуда» – такое редко, но бывает. Он был максимально далек от предыдущей властной элиты, и он позвал меня работать с ним.

Наверное, в жизни каждого политического журналиста бывает момент, когда ему говорят: «Ты долго писал, как не надо делать. А теперь приди и сделай, как надо». Так я оказался в шкуре чиновника и несколько лет старался построить коммунизм в отдельно взятом городе. Результаты вышли так себе. 

– А как вам вообще пришла идея написать актуальный роман? Я до этого читала «Бывшую Ленина» Идиатуллина, и она показалась мне хорошей злободневной книгой. Но у вас картина современности еще ярче…

– Шамиль начал важный разговор про то место, где мы все находимся. И «Бывшая Ленина» с этой точки зрения кажется мне важной книгой. Что же касается моего романа, то «хайпануть на актуалочке», как написали где-то в интернете, я не хотел. Было желание поговорить об удивительном феномене сознания – присутствия на всех сторонах конфликта сразу — прежде всего, среди моих ровесников, людей моего круга.

Отправной же точкой стали протесты в Москве 2011-2012 годов, а вовсе не те, которые случились этим летом. 7-8 лет назад произошла интересная штука: многие люди, вышедшие на протестные акции, были плоть от плоти той системы, с которой сами и боролись. И вот эта история о том, что с 9:00 до 18:00 мы работаем на власть, а потом «пускаем под откос поезда» – она интересная и важная. Я хотел порассуждать на эту тему, осмыслить ее. И в книге главный герой задается вопросом: «Что делал бы Штирлиц, если бы победили фашисты?». Как вести себя, если ты оказался во враждебной среде? Что в этом случае геройство, а что предательство?

– То есть это история о тонкой грани между добром и злом?

– Добро и зло – слишком глобальные категории, которыми трудно оперировать. Скорее, это про границу между допустимым и недопустимым. Кто здесь молодец, а кто не очень? Скорее, это история об этом. Я давно задаюсь этим вопросом, и «Средняя Эдда» – лишь способ его ощупывания.

– А вам не становится страшно, что все описанное в книге начинает сбываться? Это же очень похоже на прошедшие летние протесты.

– Знаете, у меня есть книга «Репродуктор» - первый мой роман, так вот он успел сильно устареть. Задуманный в середине 2000-х, он казался мне мрачной футурологией. Теперь это обыденность, будни канала «Россия». Мы оказались в пространстве, которое раньше представлялось мне антиутопией.

Массовая гибель богов, рагнарек, в скандинавской мифологии – это не конец всего, это только перезапуск цикла. Потом будет другая жизнь, другие боги. И я хочу верить, что история из «Средней Эдды» – тоже не про вселенскую катастрофу, а про конец старого.

Фото: ast.ru

– Почему триггером в книге служит именно граффити? Это удобное средство высказывания?

– Последние несколько лет в современной культуре очень растет вес художественного, уличного высказывания: арта, акционизма. Это мы знаем еще по акции Pussy Riot, которая стала огромным знаком, под которым мы теперь и живем. Его невозможно было не заметить. И то, что делала арт-группа «Война», то, что делают сейчас Покрас Лампас, Слава ПТРК, Артем Лоскутов (и не только они) – все это сложно не замечать. Мы видим пульсацию большого скопления энергии.

Если когда-то, в перестроечные годы, важным культурным событием считался русский рок, несущий заряд социальных высказываний, со временем эта энергия перетекла куда-то. И мне кажется, она теперь здесь: в акционизме, в стрит-арте. Думаю, что истории про политику и искусство здесь и сейчас неразделимы.

– А как думаете, почему чаще всего подобные акции проходят в Москве, а в регионах люди боятся делать такое?

– Ну, почему только в Москве? Такое происходит в Екатеринбурге, Новосибирске, да и не только там. Тому же, что главной точкой напряжения становится Москва, есть много объяснений. Например, можно вспомнить о пирамиде Маслоу. Сначала удовлетворяются базовые потребности, потом уже менее жизненно важные. Если мы примем эту точку зрения, то увидим: в Москве уровень жизни довольно высокий, а вот жителям регионов чаще приходится думать о том, чтобы добывать кусок хлеба. В этой ситуации вопрос признания прав становится куда менее актуален, ведь даже базовые потребности не удовлетворены. То есть, можно предположить, что людям в городах страны просто не до того, до чего Москве. Пока.

– Не считаете ли вы, что протестный арт – это способ манипуляции?

– Политической? Ни в коем случае. Манипуляция – штука направленная, довольно конкретная. А искусство – это разговор с неограниченной аудиторией. Мы вольны увидеть в любом искусстве все, что угодно. Как известно, красота в глазах смотрящего, а искусство – просто медиатор, инструмент для активации внутреннего диалога. «Искусство, которое манипулирует людьми» - это что-то из арсенала следственных органов. Мол, «все совсем не просто и инспирировано ЦРУ». Мне не близки теории заговора, а значит, и версия, что искусство манипулятивно.

А вот если высказываний на какую-то социальную или политическую тему становится все больше, значит у людей в целом растет потребность высказаться по этому поводу. Даже если это для себя не проговаривают. Если, скажем, Монстрация становится явлением: мероприятием, за которое никакой дядя не платит и никто на него не загоняет людей под угрозой увольнения – значит, это зачем-то надо, значит, смысл у этого шире, чем плакат «Дорогой, хочу от тебя ретвит».

Шамиль Идиатуллин и Дмитрий Захаров на КРЯКК-2017. Фото: Сергей Ятмасов

– Когда я читала книгу, то на главах про Красноярск у меня возникало ощущение, что это послание жителям нашего города, пасхалка. Столько локальных понятий. Это ностальгия или желание рассказать побольше о Красноярске?

– «Пасхалок» в тексте действительно много, и они не только красноярские. Там есть много вещей, связанных с музыкой, с книгами, спектаклями – со всем на свете. Скажем, одна глава называется «Демон. Вид сверху» — как название спектакля Дмитрия Крымова. И это, в общем, дает некий оттенок смысла происходящему в этой главе. И все же пасхалка – это приятное дополнение для читателей, которые ее найдут, но это не обязательный элемент сюжета.

А вот что касается глав про Красноярск, то это как раз наоборот – важная часть сюжета. Главные герои родом отсюда, здесь началась их история, поэтому им важны местные реалии и проблемы. Я хотел описать живых людей, похожих на нас с вами. Так что это история не столько про ностальгию, сколько про психологическую достоверность.

– Главного героя в вашей книге зовут как вас, он тоже жил в Красноярске и работал в «Коммерсанте». Это ваше альтер-эго?

– Если я сейчас буду отрицать, что мы похожи с Дмитрием Борисовым, то будет сразу ясно, что я лукавлю. Да, я передал ему значительную часть своей биографии, собственных чувств и размышлений. Не думаю, что он является моим полным альтер-эго. Но глупо спорить с тем, что он в большой степени я, а я – он.

– А еще вы почти прямым текстом указываете названия СМИ и имена реальных журналистов. Не боитесь, что к вам под окна с битами придут?

– Нет смысла говорить про здесь и сейчас и скрываться за сложными умолчаниями. Мне и хотелось, чтобы многое и многие угадывались. Ну, а насчет биты: волков бояться – в лес не ходить. В нашей политической реальности помимо многих других есть еще и серьезная проблема будущего-настоящего. Говорить на тему будущего не принято: куда мы пойдем, что изменится, почему нужно сделать так, а не иначе? Это табу. И еще большее табу — тема настоящего. Его вроде бы и нет, вместо него мы погрязли в спорах о прошлом. Неудивительно, что многие издательства убеждены, что читатель от настоящего тоже отворачивается: он и так от него устал и читать о здесь и сейчас не захочет. В случае с серией «Актуальный роман» мы наблюдаем эксперимент – так ли это.

В общем, бояться можно многого. Что обидятся и придут под окно, что книгу никто не купит и не будет читать. Но если ты хочешь разговора с читателем – а я хочу этого разговора – то придется идти через страх.

– И это очень круто, что вы начали говорить о «здесь и сейчас». Этот диалог начался только в прошлом году – с «Раунда» Анны Немзер, а продолжили его Шамиль Идиатуллин и вы.

– Спасибо. Да, хорошо, что этот разговор начался. Хорошо, что «Редакция Елены Шубиной» запустила нашу «актуальную» серию. Надеюсь, что скоро появятся новые авторы, которые продолжат рассказывать важное про нас. Потому что эта бесконечная устремленность в прошлое и споры «за кого бы был Виктор Цой на Куликовом поле» — это путь в никуда, этим можно заниматься до скончания века. А нам желательно идти дальше. Надеюсь, что так мы и сделаем.